На рассвете ещё небеса не решили,
Что надеть — золотое, румяное, синь —
Как ребёнок душа — все обиды забыла —
Вновь вернулась тропою богинь.

Тишина — как молитва, без слов, но святая,
Невесомый туман, словно времени шаль,
Поманил, напоил, увлажнил и растаял,
Как кормилец чудесный — священный грааль.

Солнце катится, медленное, как прощенье,
По тропинке, листве, по слепящим домам.
И в лучах, между снами и пробужденьем,
Облегченье дарует болючим местам.

Нет ни злобы, тревог, ни сомнений — заветом
Лишь дыхание света и жажда обнять…
На рассвете душа умывается светом,
И прощая, решает: идти и сиять.

Море не зовет. Оно просто есть — серое, задумчивое, цвета маренго. Такой цвет не найдешь на палитре; он рождается лишь в памяти, когда синь уже отступила, а серость все еще дышит усталым светом. Это цвет забытого платка, пропитанного солью и временем.

Его шум утомляет — бесконечный спор с самим собой, не знающий причала. А в тишине, укутанное молочным туманом, оно становится ближе, словно сердце, наконец угомонившееся. И все это время его волны лижут берег — лениво, безостановочно, и каждая, откатываясь, выбрасывает всякую всячину к его ногам: пустые раковины, отполированное стекло, обрывки водорослей. Словно коробейник, заманивающий тебя: «Посмотри, что я тебе принес! Вся жизнь моя — здесь, на этой полосе прибоя».

Волнорезы застыли, как люди, привыкшие принимать удары судьбы. Они знают: волна придет — и уйдет, оставив на их шрамах холодный, бриллиантовый блеск соли. К их камням намертво приросли ракушки — маленькие, тусклые, но живые. Как воспоминания, что не оторвать, даже если больно.

А само море дышит. Это дыхание — то тихое, ровное, когда оно спит, и кажется, будто дремлет огромное, мудрое существо. То, разбежавшись из последних сил, оно швыряет на берег свой большой, тяжелый выдох. Выдох. Выдох... Пена кипит и шипит, откатываясь, чтобы набрать новую силу.

Люди-дурачки бегут по мокрому камню, машут руками, и море, равнодушное, как сама судьба, окатывает их с ног до головы студеной пеной. Их смех обрывается, а волна уже откатывает назад — усталая, беззвучная. И над всем этим висит туман, густой и влажный, с запахом соли и чего-то навсегда недосказанного.

Мириады водяных крошек оседают на кожу, впитываются в волосы, обволакивают тебя, как память, что не хочет отпускать. Запах… он острый и живой. Сделаешь неглубокий вдох — и он свежий, почти счастливый. Но стоит вдохнуть полной грудью — и из глубины поднимается иное дыхание: запах старых сетей, гниющих водорослей и памяти, у которой нет конца.

Море не лжет. Оно лишь напоминает: все живое однажды станет частью этого тумана, частью ветра, частью воды цвета маренго.

Птичка пела на заборе,
Жору съели журавли!
Занавешу небо шторой,
Ой, люли, ой, люли!

Занавешу небо шторой,
Тревожников напеку.
Помяните того ёру…
Подай, Боже, голубку!

Птичка пела, я плясала,
Ой, люли, ой люли!
Занавешу небо шторой,
Жору съели журавли!

*ёра - тот, кто ёрничает, обижает (словарь)

Паутинкой золотой

Уплывает лето.

Стрекоза в траве густой

Притомилась где-то.

Охраняла весь сезон,

А в жару особо,

Речку, поле и газон,

Поснимала пробы

С мошек, мухи, комара

И могла при этом

В красно-желтых секторах,

В ультрафиолете

Видеть хищников своих,

Выследить добычу.

Вражьей силе устоит

Как и ты: не хныча!